Вечером зашел к Эрьзе на бульвар St. Lagus, 39. он сидит без копейки денег. Мой добрый друг, как многим я обязан тебе. Почти полтора месяца ты оставался моим неизменным вдохновителем. Своей искренней дружбой ты согревал мое одиночество. Ты непрестанно поддерживал во мне пламя духовного роста, и после каждой встречи с тобой я поднимался еще на одну ступеньку по лестнице отречения от жизненного благополучия.
Уже с первой нашей встречи я стал неузнаваем. На другой день Национального праздника, проходя в своей компании по St.Michel, мы случайно встретились с ним. Он сидел за столиком с знакомым московским скульптором Архипенко. Он узнал нас и приветливо, дружелюбно улыбнулся. Все мы уселись вместе. Он угощал нас, щедро расплачиваясь золотом. Расспрашивал нас и рассказывал о себе. Он тоже недавно был в Париже.Показывал некоторые снимки с своих вещей, был обрадован встречей и звал нас к себе.
Я помню его Нефедовым, когда он был еще в Москве, в Училище живописи и ваяния. Помню талантливым и обаятельным своей задушевностью. В скульптурной мастерской Волнухина он царил, когда я попробовал было лепить там. Помню его смелые, несколькоокаменелые этюды мастихином в фигурном классе, и теперь я был взволнован, увидя его сложившимся, выбившимся на прямой путь и даже прославленным в Италии...
Прошло десять дней. Я только что вернулся с уроков французского. В дверь тихо постучали. Передо мной стоял Эрьзя. Он сетовал, почему не шли мы к нему, ругался, зачем я пишу цветы, зачем пошел к Жульену, отрицал абсолютно всякую школу. Искусству научить нельзя, твердил он. Беспощадно порицал за намерение копировать в Лувре.
Вместе с ним и паном Яном(Яныченко) мы отправились в кафе. Там подсел к нам незнакомый русский музыкант, ученик Парижской консерватории, далеко не лестно отзывавшийся о состоянии современной французской музыки. Присоединился старый французский художник, завсегдатай кафе, рисующий наброски за 1,1/2 франка. Он чувствовал особенную симпатию к Эрьзе, быть может, потому, что тот по обыкновению угощал его, и даже сделал с него набросок, надо признаться очень плохой.
В другой раз мы, зайдя к Эрьзе, отправились вместе осматривать луврскую скульптуру.
После посещения Лувра мы стали часто видеться. Я бывал у него, и он заходил ко мне, хотя постоянно жаловался на отдышку от моего (по- русски) седьмого этажа.
Иногда встречались с ним в кафе, многое он рассказывал о себе.
...Благодаря одной протекции, он попал в Строгановское училище, но вскоре же выдерживает экзамен в Училище живописи.
Здесь он держал себя совсем своеобразно. Он не считался ни с чьими советами. Демонстративно уходил он от преподавателей, чем приобрел себе врагов.Неизменно тепло отзывался он о С.М.Волнухине, хотя вначале и сним не обошлось без столкновения, но Волнухин оказался настолько чутким, что не стал больше мешать ему. После первой же поправки, едва С.М. отошел ,вся глиняная модель полетела на пол. Комично он писал эскизы. Обмакну в краске калошу, рассказывает он, и проведу полосу, потом другую.
-Ну что же это вы делаете? - недоумевает Волнухин, т.к. эскизы писались в скульптурной мастерской.
-Больше и не стоит, -отвечал строптивый ученик.
Но бывали и другого рода случаи. Художник К. не так легко сносил его непокорность. Обходя его своим советами, он замечал по его адресу; «Смотрите, какой мазилка».
С тех пор прошло несколько лет. Уже известный в Италии своей «Последней ночью» бывший мазилка Эрьзя встречает в Милане К. Обрадовавшись старому знакомому, с открытой душой заговорил он с бывшим преподавателем.
-Ну что, все мажете?-спрашивает тот.
-Да,работаю, -смягчает Эрьзя.
-Ваши работы нужно на Сухаревку, не перестаёт мстить К.
Эрьзя говорит несколько слов в свою защиту.
-Какие новости в Росии? - спрашивает он, надеясь обескуражит врага.
-Я не газета, отвечает тот...
По приезде в Италию Эрьзя долго не находил заработка. Было время, что он по-настоящему голодал целую неделю. Он не раз говорил, что от голодовки надорвал здоровье, и подчеркивал, если бы он не был крестьянин, в смысле выносливости, то давно бы покончил с собой.
[….]Будучи в Милане, с ним знакомится Шаляпин, приглашает его к себе и поет ему русские песни, растравляя наболевшие раны. Кутит с ним и зовет жить и работать в свое имение. Когда же узнаёт, что все пути в Россию ему отрезаны, посылает на Капри Максиму Горькому телеграмму: «Горький, сделайся скорее министром, чтобы Эрьзе можно было вернуться в Россию».Горький привык к его пьяным телеграммам, - говорит на утро...
Здесь в Париже, Эрьзя хочет сделать несколько вещей для Осеннего салона. Он почти целый месяц не принимался за работу. Однако до моего отъезда успел сделать «Расстрел», поясную группу мужчины и уже убитой девушки, страдальческую женскую головку, для которой он наблюдал проститутку в кафе, и «Бомбиста», вылепленного как и «Последняя ночь», с себя.
Кроме того, он возился с денежным заказом некоего американского банкира, по фотографии, но собирался передать этот заказ своему соседу по студии.
Когда он был дома, двери его мастерской были всегда отперты. В ответ на стук неизменно слышалось его приглашение: «Аванти».
Нередко у него можно было застать прелесную пяти-шестилетнию девочку брюнетку, дочку русского скульптора соседа, которую он называл своим другом.
-Сима, - звал её голос матери, тихо открывалась дверь, и мать уводила её спать или ужинать.
Однажды я застал у него некоего русского журналиста, другой раз — русского студента — авиатора. Вообще его охотно посещали. Он никому не отказывал в деньгах, пока сам не остался без копейки. И вот однажды, когда я пришел к ниму, он даже не мог угостить меня чаем. Теперь баста давать, говорил он, истощив терпение... К счастью, при мне же принесли ему небольшую сумму в уплату долга.
Я засиделся. Он хотел проводить меня. Шел дождь. Мы зашли в маленький кабачок. В углу играли в биллиардде, было тепло и уютно.
По рассказам, Эрьзя всегда надеялся, что будет известным. Еще в сельской школе учитель казался ему маленьким человеком. И он тогда уже предчувствовал, что найдет себе более широкое поприще.
Костюм Эрьзи был довольно своеобразный. Черная широкополосая шляпа, серое английское пальто непомерной длины и ширины, с выглядывающим воротником брусничного цвета рубашки и желтые штиблеты. Он носил длинные светло-русые волосы. Когда он проходил по St. Michel, его часто называли попом и плоско зубоскалили, а иногда Христом.
Из кафе d`Arcour, с которым мое жилище находилось почти рядом, я всегда провожал его до двухфигурного монумента фармацевтов на avenue de I`Observataire, где мы неизменно прощались и расходились по дамам. Иногда он опять доходил до rue Sonfflot, и тогда наши проводы затягивались. В кафе он любил чертить что-нибудь на столиках. Он часто расспрашивал о всех московских товарищах. Школу живописи всегда называл не иначе как помойной ямой, несмотря на то, всегда охотно вспоминал о ней. Однажды он предлжил мне сделать на память о нем статуэтку. Я пришел позировать и, когда статуэтка начинала оформляться (оформливаться), он он быстро смял глину, не дав взглянуть на свою работу....