В «Петербургской газете» очень дельная заметка: «Кому из скульпторов будет заказан памятник А.Д. Вяльцевой». (Русская эстрадная певица, исполнительница цыганских романсов, артистка оперетты, 1871-1913)
Если верен слух, что муж покойной собирается заказать итальянцу Романелли, то это будет очень прискорбно. Дело не лично в Романелли, а в том, что пора, наконец, иметь своих скульпторов, тем более, что у нас есть талантливые люди в этой области.
Нам вообще не везет с памятниками артисткам.
Кажется, уже три года прошло, как умерла Комиссаржевская, а о памятнике ей все еще ни слуху ни духу.
Говорят, скульптор Аронсон что-то делает, но делает медленно, потому что нет денег.
Если Аронсон взялся за памятник Комиссаржевской, то пусть лучше он делает медленно, чем какой-либо другой ваятель, менее способный , быстро. Потому что Аронсон — талант и талант лирический, однозвучный самой Комиссаржевской.
Но если памятник Комиссаржевской возможно было заказать русскому скульптору, живущему за границей, почему бы не сделать того же для Вяльцевой.
Почему Россия совсем не пользуется могучими скульптурными силами своими, вытесненными за границу отсутствием зароботка в отечестве, особенно суровом к их искусству, или политическими причинами?
[...]Талантливый Эрьзя, о котором, может быть, мало сказать, что он только талантливый, потому что из молодых художников мрамора он в своем роде единственный, сидит в Карраре без единого отечественного заказа. А раньше так же сидел в Париже, пока не очутился в лапах американской эксплуатации, которая его совершенно обобрала. Это любопытная история. В один прекрасный день в Париже к Эрьзе явился американский меценат, предложивший нашему скульптору такую комбинацию. Эрьзя отказывается временно от всяких других заказов и будет работать исключительно на этого американца, причем последний предложил ему полную свободу замысла и исполнения, так как преследует цели не коммерческие, а только идейные и художественные. За это Эрьзя получает студию, весь нужный ему материал и пятьсот франков в месяц.Ничтожество суммы этой заставило бы засмеяться любого французского скульптора, но мордвин Эрьзя, который до пятнадцати лет по-русски не знал, до двадцати с отцом в Алатырском уезде пахал землю, а до двадцати пяти с богомазами церкви расписывал, нашел её целым капиталом, Эрьзя — фигура глубоко демократичная, не притворно играющая в демократизм, с хлестким расчетом удивлять публику в качестве гениального самородка, а настояще,органически демократическая. Каков он в Алатырском уезде был, таков и в Париже, и в Карраре, с тем же суровым образом жизни, спартанскими привычками, с ограничением своих потребностей до минимума — настоящий Диоген. Дайте ему работу и относительную сытость — он больше ничего не спросит. Американец Эрьзю чудесно раскусил сделал на нем business превосходнейший. Но известное дело: жадность человеческая режет курицу, несущей золотые яйца. Увидев, что Эрьзя, работает с лихорадочной быстротой, успел нарубить из мрамора и отлить из бронзы чуть не целый музей, практичный меценат сказал себе: довольно, на мой век хватит... Сперва Эрьзе стали задерживать его содержание, потом — не доставлять вовремя материал, потом предъявлять хозяйские требования: делай то, а не это, работай на товар, который в спроссе, и т.д. Когда Эрьзя не позволил поработить себя под предлогом дешевого меценатства и отказался делать угодные мнимому покровителю его таланта рыночные вещи, меценат показал когти. Заставлю, мол, силой контракта.
Контракт — нечего говорить — оказался юридически глупейшим со стороны Эрьзи и до тонкости предусмотрительным со стороны янки. Эрьзя оказался по контракту, как муха в паутине. С обыкновенным художником-ремесленником, избалованным жизнью, привычным к известному комфорту, оно, может быть, и прошло бы, почесал бы в затылке человек, погоревал бы, поплакал бы, да и запрягся бы возить воду на эксплуататора, который «хлебом кормит»[...] не на улицу же идти. Но американец не принял в расчет, что Эрьзю улицей-то не испугаешь. Он с нуждою от юности своей свой человек. Эрьзя сказал на русско-мордовском наречии своем:
-Кэто свинство! Вы..кэто...подлец!
И ушел.
Тогда американский меценат расправился с непокорным работником безжалостно. Парижскую мастерскую Эрьзи описали по силе контракта, который он подписывал, не понимая в нем ни слова, и свыше 90 работ, им исполненных, увезено в Америку за стоимость материала, которым сии «меценаты» кредитовали доверчивого и беспечного мордвина, вдобавок посчитав при расчете материал этот по чудовищно высоким ценам... Вернее сказать: по ценам несуществующим. По скольку хотели, по стольку и поставили, пользуясь непрактичностью человека и неведением иностранных языков[...] Работы же Эрьзи добродетельный янки увез в свои палестины по самой скромной расценке божественного парижского рынка больше, чем на сто тысяч франков !
Когда я узнал впервые эту историю, я, признаюся вознегодовал не столько даже на американского жулика, сколько на русского растеряху художника:
-Можно ли позволить так ограбить себя? И где! В Париже. Что это-бессудная страна, что ли, где сидит султан Махмут, и «суди меня, судья, судом неправоверным»?
Но, узнав самого художника и проверив его историю, о которой слыхал уже много раньше, собственными его показаниями, убедился, что, во-первых, нет на свете существа, менее способного к гражданскому иску и процессу, чем этот тридцатилетний младенец в русской посконной рубахе, философически носимой им к совершенному остолбенению обитателей итальянской Ривьеры. А, во-вторых, хотя кое-какие добрые люди в Париже вмешались было в вопиющее дело и, будучи ими призвана к консультации, чуть не целая дюжина адвокатов признала, что бороться с таким дневным грабежом не только можно, а и непременно должно, у Эрьзи не было для начала процесса денег, и неоткуда было взять их. Он не мог достать в Париже нужной для того тысяч франков. А когда зарабатывал, так сумму эту съедали накопившиеся тем временем по жизни долги и голодающее товарищество. К нуждам его Эрьзя мужицким сердцем своим, не забывающим, не в пример многим российским талантам, своих демократических корней, отзывчив и чуток. Ну, а это значит: кушается скудный заработок с такою быстротою, что какие уж там процессы!..
И вот, в конце концов, нужда вытеснила вдохновенного художника — автора «Попа», приобретенного городом Ниццею в свой музей, «Последней ночи», «Скорби», «Положения в гроб» и т.д., мастера-новатора, возродившего микеланджеловскую манеру работы прямо по мрамору без лепной модели, из Парижа. Бросился он оттуда сейчас, по художественному инстинкту, туда, где, по крайней мере, «мрамор дешев», в Каррару […]
Обратил какой-то сарай в студию, и стучит, стучит...
Великолепие ли материала его вдохнавляет, юг ли и та гордая свобода творчества, которую Эрьзя покупает ценою своих лишений, но художник наш растет не по дням, а по часам, созидая вещи, из которых многие — не боюсь употребить это выражение — отразили на себе дыхания гения... Таков его «Человек каменного века», вырубленный им из дикого придорожного камня. Таковы бюсты-портреты, поражающие красотою, изяществом, мягкостью и страшно демократическою экспрессией, которой дышат все работы Эрьзи...Он как художник полная противоположность Аронсону, к которому, однако, Эрьзя питает глубочайшее уважение и говорит о нем с восхищением. Насколько Аронсон весь лирик: Чехов, Левитан, Комиссаржевская, Чайковский, Аренский-поэзия мрамора, настолько в Эрьзе громко кричит суровая требовательная драма, и порою стонет и проклинает тагедия. Если бы я был богат, либо стоял бы во главе какого-либо большого художественного музея, я заказал бы Эрьзе воплотить в послушном ему мраморе образы эсхиловых трагедий и вагнеровской музыкальной драмы [..] вот где он мог бы развернуть крылья во всю свою мощь.
А между тем в России Эрьзю совершенно не знают. Кто о нем пишит?Кто говорит? Истенно говорю: второй в жизни своей, пестрой знакомством с талантливыми людьми, экземпляр такой встречаю-совершенно равнодушный к тому, что скажет о нем какой-либо иной художественный суд, кроме своей собственной совести. Первый экземпляр этой чудесной человеческой природы — Мария Николаевна Ермолова. А до чего общий у них — этой великой актрисы и этого молодого скульптора — характер дарований, так это даже до жуткости удивительно!..
А итальянцы смотрят на чудеса, в которые превращаются глыбы мрамора под волшебным молотом Эрьзи, и только рты разевают:
-Вот это художник!
Но ...восхищения много, а заказов нет.
Почему?
Да по тому по самому, что вот совершенно разонно пишет «Петербургская газета»:
«Можно себе представить, какой шум поднялся бы в Италии, если бы памятник какой-нибудь итальянской дивы, любимца народа, заказали бы русскому скульптору».
На монументальных кладбищах Стальено в Генуе или Милане — найдите-ка памятник не итальянской работы [...]Черт знает что стоит, пошлейшее мещанство, с чем опять-таки сами же итальянцы согласны, но-итальянское...Больше того. Вот недавно в Специи у нас поставили памятник Гарибальди.Безобразие вышло такое, что обыватели Специи ходят кругом и хохочут: отличились!.. А на конкурсе между тем было несколько прекрасных проектов, но иностранных художников... Итальянский национализм победил: хоть скверно, да свое...
Итальянцы не дают русским художникам заказов, но, по крайней мере, их эстетическое чутье заставляет их признавать истинный талант, осмысленное, одухотворенное творчество.
Тот же Эрьзя имел большой и неизменный успех с немногими работами, которые выставлял в Риме, Милане, Венеции, хотя они принадлежали еще к первому полуученическому периоду его творчества, когда его талант и интелект не достигли еще нынешней силы и глубины развития.
Он пробовал устроить выставку в Париже. И плакать, и умереть от смеха можно, когда повествует он о сем удивительном предприятии, сопровождая рассказ «документальными данными» […] Художественная выставка в Париже — это ярмарка газетного шантажа[...]Эрьзя никому не платил по сто одной причине, из которых, я думаю, первая и единственная важная: платить было нечем.... Курил он свою трубку и говорил приставшим к нему мастерам продажной рекламы:
-Кэто цолт вас знает, сто....Кэто, подите вы от меня.
Замолчать Эрьзину выставку даже французские шантажисты не решились. Но... ее благосклонно одобряли тремя строками мелким шрифтом, что, пожалуй, еще хуже, чем замалчивать бы.
На днях мы с посетившим меня Василием Ивановичем Немировичем-Данченко смотрели, как Эрьзя работал над бюстом мальчика... Какая поэзия — процесс этого мраморного творчества! Какая это великая и чудная власть — вызвать из каменной глыбы человека со всем его обликом, внешним и внутренним, пламенем души, характером, мыслью... только без речи!
Природа отказала мне в способности к живописи и ваянию. О первом никогда не жалел, хотя и люблю живопись, и восхищаюсь ею часто, и иные художники находили даже, что умею в ней разбираться и сужу не худо. А вот будь у меня в руке хоть малейшая способность к пластическому творчеству и чувство линий, я бы, кажется, ни на какое другое дарование этого не променял... Так оно манит, чарует, обволакивает колдовством своей каменной жизни на века вечные — это удивительное древнейшее искусство человечества, искусство Прометея и Пигмалиона, искусство, в котором зверь и бог встретились, чтобы смешением форм своих определить человека.

(Одесские новости 1913, 25 августа)